ПЕЧАТАЯ ШАГ...

В 1985 году сын проходил положенную воинскую службу в военном лагере КИСИ. Вообще-то как члена сборной страны по фигурному катанию его освободили от прохождения лагерей, осенью он лишь должен был сдать какие-то палёные экзамены да подписать текст присяги для архива спецкафедры.

Однако, к негодованию тренеров, он предпочёл первых две недели до присяги и немножко после провести вместе с народом. То ли из любопытства, то ли из коллективистского менталитета комсомольца, красавца, спортсмена.

На присягу приглашались родители, братья-сёстры-невесты и так, знакомые. Но всех строго-настрого предупредили: явка гостей только в воскресенье, в день присяги.

Нето понаедут тут заранее и начнут досрочно отмечать главное событие в жизни каждого советского человека мужеска полу - присягу Родине. А начальство получит к параду своих «вояков» в самом разобранном виде, с бодуном, головной болью и желанием похмелиться куда более сильным, нежели исполнение священного долга перед родиной.

Курсантов же застращали: если кто из гостей нарушит запрет, то за досрочной приезд накажут как минимум неделей "губы" их курсанта. Самое обидное – наказание отстёгивалось на время после лагерей, когда всех товарищей отпустят на свободу, а каникулов в том году и так оставалось с гулькин нос.

Да отсидка была по-взрослому - на куренёвской гауптвахте киевского понтонного полка, который курировал и обеспечивал военную подготовку студентов КИСИ в сапёрные лейтенанты.

Увы, мы с женой и королевским пуделем белой масти Атосом Вторым нарушили приказ, приплыв на родном лёгком катере «Прогресс-2» за день до присяги, в субботу. Подстраховались на случай непредвиденных обстоятельств: хотя путь по Днепру и Десне составлял всего-ничего километров 50, но в такое путешествие мы пускалсь впервые, мало ли какой форс-мажор подстерегал на незнакомом фарватере наш боевой экипаж - троих в лодке, считая Атоса.

Который, кстати, был первым помощником капитана на корабле, секьюрити сервис, юнгой и палубным матросом по совместительству, а также поставщиком провианта, что оказалось самым важным в голодные дни соседства с лагерем.

Поначалу мы остановились километрах в двух по Десне выше лагеря, и мы с Атосом отправились на рекогносцировку. Уже по дороге встретили двух рыдающих тёток средних лет – курсантских матерей. Они как будто не знали о запрете на материнство до присяги и заявились на КПП с просьбой пригласить их малчиков.

Дежурные к просьбе отнеслись внимательно, но вместо курсантов к маманям вышел вежливый майор, записал фамилии – и объявил приговор, суровый, но справедливый: по 10 суток губы сыночкам, хотя те и слыхом не слышали, и нюхом не нюхали о досрочном приезде чадолюбящих мам. И таки потом отсидели, майор не понтовался: мужик сказал - мужик сделал.

Тогда я решил подкрасться незаметно со стороны Десны, чтобы, не приведи Господь, не подставить сыночка. Лодку с маменькой упрятал в кустах, а сам с Атосом выдвинулся на опушку леса уже в лагере, в капитанский бинокль высматривая диспозицию и в надежде отыскать сыночка, а потом тихонько вызвать к тоскующей за ним почти солдатской матери.

Пёс, прошедший ОКД, команды «Ползи!» и "Замри!" выполнял грамотно и в охотку, мы тихо крались вдоль опушки, ничем себя не выдавая. Но,
увы, вот он, непредвиденный форс-мажор: нас учуяли местные псы, считавшие себя собачьим начальством лагеря.

К нам вылетело два крупных овчароида – как узнали впоследствии, Баглик и Павлик. Их назвали по фамилиям местных полковников. И эти мерзавцы (псы - не полковники!) стали громко орать на Атоса.

Очевидно, выгавкивая в его адрес что-то очень оскорбительное. Потому как благородный пудель озверел и, наплевав на всю нашу конспирацию, в июньскую жару учинил этим псам-рыцарям ледовое побоище: с громогласным рыком гонял их по лагерю, сбивал наземь, кусал, рвал на части, выдирая шерсть.

... Пока они не сдались на милость победителя: прикинулись падшими - скуля, легли пузами вверх, испуская щенячьи струйки, явив таким стандартным образом полную покорность. Атос, презрительно отвернувшись от смердов, задними лапами с оттяжкой рыл землю и комьями отшвыривал на них. Заживо хоронил подлых трусов, что ли?

А затем, и так переполошив весь лагерь, бросился искать молодого хозяина. Тот в панике притырился в оружейный погреб под палаткой, в которой обитало их отделение, и наглухо закрылся крышкой. Не помогло: пёс отыскал его убежище и с лаем принялся царапать крышку, пытаясь приподнять.

Мне ничего не осталось, как выбраться из укрытия и представиться начальству – как никак, мы были коллегами по КИСИ с дружественных кафедр, да почти сослуживцами по Советской Армии – они знали, что я подполковник РВСН, пусть и «пиджак».

Нас объявили почётными гостями, меня с супругой и Атосом пригласил на скромную воинскую трапезу начальник лагеря, завспекафедрой полковник Третина. Я притащил из лодки то, что у нас с собой было, хорошо посидели. С сыном я вроде не увиделся, то есть формально приказ мы не нарушили.

А после скромного воинского застолья Атос втихаря привёл перепуганного сына к лодке. Он было напустился на нас за подставу, но мы его успокоили, вороны не выклёвывают глаза не только другим воронам, но и воронёнкам. И сразу договорились о времени, когда подгоним лодку к зарослям на условленном мыске, поднимем тент, откроем форточку, убрав твёрдые предметы, и он с разбегу нырнёт в лодку.

Так мы и сделали - разложили сидения в диван, уложили одеялами-подушками. Сынок разбежался, нырнул и, ещё не долетев до дивана, принялся жрать. Обычно он кушал весьма интеллигентно, неспеша, а тут – именно ЖРАТЬ. Маменька заплакала над оголодавшим сыночком: до чего довели дитё проклятые милитаристы, сволочи!

А он уже ничего вокруг не видел, только жрал. Стал давить ремнь - передвинул пряжку – и продолжил жрать. Потом ещё передвинул. И ещё. И ещё. Наконец, когда ремень чуть не кончился, сгрёб остатки жрачки в один большой пакет и отправился к охлявшим товарищам по оружию.

Вечером он пришёл пожрать ещё, потом и ночью с той же целью, а на следующий день во время торжественного парада перед присягой он таки ПЕЧАТАЛ шаг!