КУПОЛА

Мы с другом Юрой, впервые упомянутом в поэтической истории «КРАТКОСТЬ - СЕСТРА ТАЛАНТА», спроектировали куполок диаметром в 5 метров для сельской церквушки.

Собственно, рассчитывал и конструировал я, а мой друг-художник покорил поповское сердце картинкой, после чего батюшка заключил с нами соглашение по объёмам, срокам и оплате работ, после чего за неделю я рассчитал и спроектировал купол и ещё с пару недель мы там поработали, я - плотником и бетонщиком, а Юра поднапрягся у меня в подсобниках. Жили там же, в строящейся церквушке, кроме купола, она была готова, отштукатурена и разрисована ликами Бога да людей из его аппарата.

Пахали от зари до зари, достроили, чин-чинарем, Потом нас пригласили на прощальный ужин. Батюшке – за 5О, матушке – 35. А вот дщери Наденьке – осьмнадцать, но она мелькнула, зарделась - и к себе в светёлку. Нами, можно сказать, пренебрегла.

Ну, за столом - простая русская еда. Как-то: блины с чёрной икрой, всяки кулебяки. Солы-разносолы. Помидорчики – идеальной круглости, то ли от маринования, то ли уродились. Поросеночек молочный в сметане. Наливочки-рюмашечки. Мой друг, хлебнув скока там рюмашек во здравие хозяев, их прихожан и наш купол, раздухарился и вступил с батюшкой в религиозный диспут, атеист хренов. Я ему ноги под столом давил, а он ногами же грубил обратно. В итоге оба не по-людски ерзали, к удивлению хозяев.

Хозяев - застольничали и с попадьей. Чёй-то она мне все подливала, глазки строила, пышной ляжкой цепляла, я уж решил – подъезжает! Ан, думаю, хрена тебе, с высоты моих 21 – стара на цельных 40%. И вел себя пень пнем. Вроде бы не замечал, хотя она своим тугими арбузами бок мне намяла изрядно и за писюн ненароком трогалась, вроде крошки с брюк стряхвала.

А тут вошла ейная дщерь – со стола прибираться, ужин подошел к концу, и я ошалел: вот уж красна девица! И Юра ошалел, аж сглотнул целиком помидорчик, и диспут прекратил – то ли в Бога внезапно поверил, то ли забыл, об чём был звук в споре.

Умолили мы красну девицу с нами хушь пригубить. Батюшка отвалил спать, да храпел так, что мы за купол спужались, Юра даже шепнул – а на вибрации рассчитал? Потом он вызвался куда там проводить попову дочь, упредив меня, и я бы непрочь, а вдруг? Мало ли, каки черти в тихом омуте? Во как здорово смущается, и румянец на себя какой напускает - покраснее помидорчиков!

Оставшись с носом, я уж заколебался, ну, не обломилось с журавлём в небе, а тут, вот она, синица к руке привалилась – а ить попадья вроде ещё ничего! Однако ни на что греховное не решился, а мысль отогнал, казня себя за медлительность, из-за которой не поспел за ягодкой и остался со старой тыквой. Но покамест колебался и расслабился, тыква меня сгребла и погрузила в пышные телеса.

Я честно попытался отвертеться, дескать в оплату купола не входило, да и батюшка, не приведи Господь, проснуцца?
- Э,- грит,- милок, батюшка раньшее вечерни не пробудятся ни в жисть, горяченький ты мой!

Выпили мы ещё, и я уже действительно стал горяченьким, нагрелся до градуса, когда она мне показалась очень даже ничего. И дальше, как певалось в популярной песне 50-х, «где потом мы были, я не знаю» ((с) Лев Ошанин). И сориентироваться по сторонам света не мог - со всех сторон была пышная попадья...

И вдруг – настойчивый стук в дверь. Ну, думаю, батюшка проснулся! Физичски я его не боялся, но вот морально – стыдоба-то какая! Да вдруг ишо подстава коварного клерикала:
- Попался, соколик, вот с ней и женись, бери приход, а я в расстриги, славьте Господи Иисусе во Христе, или там ещё в чём и по-каковски... Расстригусь подале от остопиздевшей жидовской морды святого машкина выблядка, коего сами жиды и порешили, шоб не выёбывался!

Но это оказался Юра, пришел за мной - собираться домой: у поповой дочки получил полный афронт.
- Так,- потом поведал, - врезала, и не какое там «прааативный!», а со всей дури сблюла девичью честь тяжкой девичьей десницей. Об мою морду. Щека до сих пор горит! Так же сучка могла и зубы вышибить!
- Сначала влюби,- грит,- меня в себя! Шоб я стала согласная под венец к папеньке сходить в нашем новом храме! А там уж и рукосуйничай, да и то ишо поглядим. А ежли в тебе сильный невтёрпёж с энтим делом - иди-кось к моей матушке! Ох, и жадна, прости Господи, до молоденьких хлопчиков!

Что ж, Юрка покладистый, дали по мордасам и послали к матушке - он и пошёл. Да и стал нам докучать настырным стуком. Матушка напялила на голые телеса салоп размером в посмертный саван Христа, вышла Юрку пристроить в баньке до утра, и чёй-то подзастряла. Я уж было чуть в ревность не ломанулся, сука, понимаешь, поповская, плять ненасытная! Но тут она и вернулась:
- Приятель-то твой, то ли с перепою,то ли Надька застращала, обрыгалси. Отмыла-отпоила.
- Грудью,- спрашиваю,- что ли?

- Утю-тю-тю! Ривнуем? Не миленький, лактация в мине давно прошла, хотя Надьку до трёх утоляла, вона каку красавицу выкормила! Нравицца? Женись! А там когда и мне перепадет скоромного с надькина стола, чай не смылисся.
- Грех ить,- грю,- матушка!
- Кой там грех – кровушка-то одна!

.. В общем, утром расстались... Ей-то что, погусарила и бросила. А я потом всю жизнь маялся: на церковные купола глядеть не мог – всё-то мне тяжкие попадьинские титьки вспоминались. А Юра мой про попадью никому ни гу-гу, не то б меня из комсомола вышибли за порочащую комсомольца связь с религией.