ФИЛОСОФИЯ НА МОСТУ

Хаим с Мойшей возвpащаются домой поздно вечеpом. Вдалеке они замечают двух подозpительного вида субъектов.
- Знаешь что, - говоpит Хаим, - давай пеpейдем на дpугую стоpону, их таки двое, а мы одни.

Картина маслом "Три богатыря". Илья Муромец, глядя вдаль из-под богатырской десницы: "Вижу вражье войско!". Добрыня Никитич, вынимая богатырский меч из ножен: "Буде сеча велика!". Алеша Попович, опустив руки: "Опять побьют!"

В Карловых Варах разговорился с одним московским философом средних лет. Мы начали философствовать еще на конференции, из-за которой очутились в этом милом городке, потом продолжили в ресторане, наконец, дофилософствовались где-то до часу ночи уже на Островском мосту над речкой Теплой.

И вдруг мы сначала услышали, а потом и увидали, как на мост вышла и двинулась в нашем направлении, шатаясь и скрипя позвоночными столбами, троица в дзуськи пьяных громадных аборигенов - аки три русских былинных богатыря, только в пешем строю.

Они орали какую-то революционную песню - как раз в эти дни в Праге буйствовала «бархатная революция», когда страна сделала тот самый главный революционный шаг от любви к ненависти русских братьев. Правда, мы-то были евреями, но все равно могли попасть под раздачу, кого там из опьяненных революцией и бехеровкой волновали такие тонкости!

Просто убежать мы не могли – это было бы не по-философски, да и супротив советской собственной гордости. Прыгнуть с моста? Высота не очень большая, но вот глубина славной горной речушки - ну, может и не воробью, а петуху уж точно по эти самые. Черные и белые лебеди по этой речке больше ходили, чем плавали. Короче, расшибешься об камни.

Как часто в таких случаях, вспомнилась бабушка Ента, которая хотела научить меня ивриту, а я пошел учиться боксу. Вспомнился замечательный динамовский тренер Федченко-Дубровин. И спецкафедра Пензенского ИСИ, которая направила на интернационалистскую подготовку по программе коммандос для защиты острова Свободы и его Хозяина Фиделя Кастро. Впомнилась и подпольная секция карате, где ходил в сенсеях.

Послушай я тогда бабушку, что бы я сейчас делал с ивритом? А так, владея прикладным искусством бокса, а также навыками самбо, дзюдо, еще какой там хрени, был готов к братскому рукоприкладству для защиты не только советской, но и общечеловеческой философской чести в интеллигентном лице собеседника.

Его я попросил, когда аборигены за нас примутся, отойти на пару метров и не вмешиваться в любые проявления бывшей чехословацко-советской дружбы. Однако он возразил и потребовал, чтобы, наоборот, отошел в сторонку и не вмешивался я: он тоже оказался каратюгой.

Конечно, как интеллигенты, мы могли бы еще долго уступать другу, но, учитывая надвигающиеся форсмажорные обстоятельства, быстро распределили роли: он, левша, брал на себя крайнего справа, типа Алешу Поповича, я – крайнего слева, Добрыню Никитича. Средний же, Илья Муромец, по нашей философской идее должен был рухнуть сам, как только лишался поддержки дружбанов.

А до подхода супротивников мы успели обменяться одной и той же философской мыслью: до чего, плять, совдепия довела ученых евреев, которым положено было иметь сутулую спину, толстые очки, чахотку и длиннную бороду. Вместо того, чтобы всегда быть готовыми к роли жертв погрома, сами выучились громить кого хошь.

Чехи, заметив нас, метров за 50 заглушили песню, подтянулись и направились к нам почти строевым шагом. Подойдя чуть не вплотную, они решительно извинились за шум, пожелали хорошего отдыха, отошли на те же метров пятьдесят и лишь тогда громко продолжили свой пьяный марш с песней.

А мы стали философствовать уже на тему – это было проявление высокой европейской культуры или практичное отношение к кормильцам города, которому главный доход приносили гости со всего мира?