|
О чем же третья книга, да и вся трилогия вообще?. Утомленный бесплодной П-ОЙКОЙ, автор отправился отдохнуть на двух восточноевропейских реках (Тепла и Влтава, ЧССР) и двух западно-азиатских (Рось - Черкасская область, УССР) и Днепр. Впечатления об отдыхе на них составили последнюю книгу трилогии "Путешествий в П-ОЙКУ". По начальному замыслу книга должна была включить четыре главы-путешествия на перечисленные реки, но автора захлестнули воспоминания и выхлестнулись еще в четыре главы, составившие первую часть - "Воспоминания". Первоначально же задуманные реки-главы отодвинулись в часть вторую - "Стенания". Правда, автор угрожает написать еще четвертую книгу,но вряд ли это случится, ибо главная закономерность его творчества, которую открыла я,- геометрическая прогрессия со знаменателем q = 3. Посему в первой книге (НП) было 75 страниц, второй (ПП) - 75 х 3 = 225, а в третьей уже 225 х 3 = 675 страниц, т.е. объем четвертой составил бы 675 х 3 = 2О25 страниц, а это уже не всякому компьютеру на под силу, не хватит оперативной памяти и дискет. Да и писать уже не о чем: П-ОЙКА испустила дух, как бы там ещё не духарился ее Инициатор. Автор, несомненно, решил трудную задачу, сам факт такой трилогии - подвиг гражданского мужества и неуёмной графоманской веры в правоту своего дела. Но меня он ввергнул в трудную критическую ситуацию: мне досталось нелегкое дело, от которого не могу отказаться как критик одной книги - "Путешествий с пуделем в П-ОЙКУ". Когда из-за такой ограниченности меня попрекают узостью критического диапазона, я не теряюсь, припоминая прецеденты из других областей жизни, науки и культуры, например, театр одного актера (режиссера, зрителя), или актер (режиссер, зритель) одного театра; страна одной Партии. А на диком Западе, поговаривают, уже есть одноразовые шприцы и даже презервативы. Вместе с тем мой критический диапазон не так уж и узок: охвачен объёмный пласт страшного бытия 1/6 части света и 5/6 тьмы "в ее минуты роковые". Каждая из трех книжек вроде бы посвящена одному из судьбоносных годов пятилетки П-ОЙКИ: Определяющему, Решающему и Завершающему, но они между собой переплетены, а отдельные временнЫе протуберанцы выхлестывают на сотни лет вперед или в прошлое. Трудности же самого рецензирования происходят из моего нового семейного положения, моей занятости кардинальными проблемами П-ОЙКИ, а также самих "Путешествий" как заметного факта отечественной книгистики. .. Трудности семейного положения - я снова замужем. Пока в пусковом периоде, т.е. медовом месяце. Вышла за древнего грека, им тоже присылают вызовы, но на поверку он оказался старым евреем, с несколькими паспортами - на всякий случай. Мы женились по-гречески, потому что в остальных паспортах он несвободен. Помимо шкурных, нас сблизили и литературные интересы: всему хорошему, что есть и на нем, и у него, он тоже обязан книгам. Поскольку до самой пенсии, на которой находится уже много лет, работал коммерческим директором книгоиздательства. К сожалению, трудности моей молодой семьи усугубляются временем великих потрясений, в которое мы угодили (во попали!), и я в постоянном движении, решая главную проблему П-ОЙКИ: достать и приготовить еду - "кусать хоцца". Но в нашей молодой семье мало достать и приготовить еду: у Израиля Геракловича категорически нет зубов, и я вынуждена ему всё пережевывать, и, Б-же, как трудно - отдавать пережеванное, когда весь организм уже настроился на заглатывание! Как мне после этого противны плагиаторы - суки ("падлы, о, как я ненавижу эту страну!"). К тому же неблагодарный Израиль Гераклович, впавший уже в грудное детство, еще и попрекает отсутствием у меня молока - при 6 номере бюстгальтера. А его (молока, а не бюстгальтера) у меня не было и в лучшие времена, все мои дети от предыдущих мужей - искусственники. Причина? Страдаю хроническим маститом, зато, как только ВАК присвоил мне степень, сразу стала по-настоящему маститным ученым.. Ладно, П-ОЮСЬ, наконец, на пищу духовную - мой главный хлеб, впрочем, дающий мне и хлеб с маслом, мясом и Салом. В процессе литературного критикования "Пуделя" я столкнулась с трудностями профессионального плана, связанными с сопротивлением материала: как ученая критикесса, я должна определиться с периодизацией и методологией творчества автора, дабы увязать опус с конкретно-историческими условиями - так диктует марксистско-ленинская наука и советует христианская теология (полностью на религию ещё не П-ОИЛАСЬ). Следует определиться и с жанром произведения - и уже в рамках жанра критиковать. ... Периодизация. Сам автор выделяет семь периодов своего научно-технического творчества - по цветам разложения в спектр белого света. "Заметками" он вплотную занялся, когда ему стало совсем фиолетово, т.е., вступил в фиолетовый период. В этом периоде я выделяю три подпериода, совмещеных с написанием отдельных книг: голубой (Ах, П-ОЙКА!), желто-голубой (Ох, П-ОЙКА!), желтый (Эх, П-ОЙКА!). Голубой совпал с научным путешествием на реки Арагви и Кура, это был счастливое время голубых надежд на П-ОЙКУ. Автор писал милые коротенькие "Заметки", как бы торопясь закончить каждую, чтобы приняться за новую. Он их написал calandre calamo ("быстрым пером") в медленно ползущем поезде N 2O8 Киев-Тбилиси и тбилиссской суете международной научной конференции по главной специальности в то время - САПР (системам автоматизированного проектирования). Желто-голубой период совместился с производственым путешествием на реку Неву, в это время уже возникли большие сомнения в успехе П-ОЙКИ в стране в целом, но еще сохранились надежды на растительном, республиканском уровне, под "жовто-блакитными" знамёнами РУХа. Наконец, желтый пришелся на путешествие на реки Тепла, Влтава, Рось и Днепр, в этом периоде надежды сохранились только на историческую родину или США. После полного провала П-ОЙКИ в Союзе и "жовто-блакитной" республике. Методология. По мере эволюции П-ОЙКИ и вместе с ней - автора, он как пишущий дрейфовал от социалистического реализма к капиталистическому романтизму. Поэтому в первой книге он ещё оставался верен пролетарскому методу, в рамках которого в НП (1988) он всегда чётко определял свою позицию в П-ОЙКЕ: на диване (у себя дома); мягком образцовом рабочем месте (на работе); диване СВ поезда N 2О8 Киев-Тбилиси (вагон 6 место 1О); кресле N 4Б рейса N 7288 Тбилиси-Киев; койке номера 228 без удобств (гостиница "Абхазети"), а а также всех постах, вахтах, трибунах, грядках, буртах, траншеях, где он, по зову Партии и приказу администрации оказывался как член обществ и учреждений, перечисленных в "Немного об авторе" НП. В третьей же книжке (ПО, 199О), полностью П-ОИВ свой творческий метод (от социалистического реализма к капиталистическому романтизму), автор уже больше внимания уделил не месту, а человеку: не место красит человека, а А вот мы, критики, без этого не можем, это уже наш удел-надел. Чтобы не остаться без куска хлеба с маслом, мясом и Салом, мы придумываем себе работу. Ничего нового в этом нет, в стране больше половины работ - такие, например, оборонка (кому мы нужны?), идеологическая работа (кормушка для идеологов), и т.д.,- не стану распространяться, а то еще посадят вместе с автором, решив, что намекаю на высшие органы власти, все эти "президентские советы". Как женщина, понимаю: Михаил Сергеевич придумывает все подобные государственные органы, чтобы поменьше оставаться наедине с неуёмной Раисой Максимовной. Определившись с методологией автора - конвергенция социалистического реализма с капиталистическим романтизмом, перехожу к анализу жанра трилогии. На макроуровне, поскольку "Путешествия" издавались самим автором тиражом в 4 экземпляра (за два завода), это - самиздат, или, как определил автор, самсебеиздат. Правда, в значительных количествах возникали пиратские копии, но это уже стало заботой партийной, которую Партия поручила Компетентным Органом. Что же касается жанра трилогии в самом самиздате, то с течением времени и истечением П-ОЙКИ "Путешествия" из тяжелой категориии политического самсебеиздата конвертировались в более легкую - самиздата эстетического. Автор писал и прежде то, что думает, но если раньше он не мог публиковаться из-за коммунистической цензуры, то в конце П-ОЙКИ более жесткой оказалась цензура коммерческая. Всю бумагу и типографии разобрали между собой пысьменныкы, захватившие командные высоты в новом госаппарате, и множества мелких пиратских изданий - вооруженные сканнерами, они просто передирают один к одному любую книгу и заваливают города и веси чтивом на все вкусы, особенно низменные. Очевидно, если заботиться о тираже, то самиздат следует отнести к одному из самых специфических жанров, ибо как только его издают массовым тиражом - он исчезает как таковой. Если же автору хочется тиража побольше, то наиболее перспективным жанром следует признать Политический доклад Генсека очередному съезду Партии. Опусы такого рода издаются немедленно, миллионами экземпляров, и по настоящему "доходят до каждого": селёдку завернут в магазине (если подфартит с селёдкой), валяются под ногами, заполоняют библиотеки - как никак, судьбоносная литература, во всяком случае, до следующего съезда или генсека. По-любому, жанр чрезвычайно удобный и не хлопотный: никаких проблем с поиском материалов, рытьём в анналах и архивах - этим в плановом порядке заняты целые академии. Но чтобы стать автором такого произведения, нужна большая подготовительная работа: надо выйти в Генсеки. Я знаю очень немногих, кому это удалось. Боюсь, что из-за грядущей многопартийности этот жанр может резко девальвироваться, а то и вовсе П-ОИТЬСЯ в Самиздат. Хотя нам, литературным критикам, по барабану, ибо бессмертные произведения столь высокого жанра всё равно оставались выше критики до самой смерти или свержения авторов. Но, по закону сохранения материи и энергии, повышаются шансы менее судьбоносной литературы, сегодня издаться - раз плюнуть. Разумеется, плюнуть удачно, чтобы попасть в хорошего спонсора. Это уже несложно - куда ни плюнь, попадешь. Столько их развелось, только и слышишь - спонсор, спонсор! Спонсор на спонсоре сидит и спонсором погоняет. И ему легче отдать деньги, чем объяснить, где взял. Как сегодня, в разгул спонсорства, выступает любой артист или коллектив? Выходит, его представляют, затем объявляют, кто его Спонсор - и дальше уже только о Нём - Спонсоре, про Его основной и оборотный капитал, etc, и что благодаря Его продукции (к примеру, гигиеническим тампонам) искусство поднялось до невиданных высот. На собственно выступление времени уже не остается, артист (коллектив), так и не раскрыв рта (ртов), раскланивается и под аплодисменты Спонсору покидает сцену. Здесь не могу обойти молчанием случай, который произошел с самим автором. Его сосед-школьник, убоище 12 годов, прознав про наличие у автора пистолета, уговаривал интеллигента А.Кимры сделаться наёмным убийцей и "грохнуть училку" за два доллара 16 центов (на благое дело пионер жертвовал всё своё состояние). Естественно, автор, как воспитатель, посоветовал нанимателю самому решать свои педагогические проблемы, на что тот, вздохнув, ответил: "Ладно, поищу себе другого киллера (спонсора)." Так что в нынешних условиях всеобщей спонсоризации проблема тиражирования уже не стоит так остро. Кимры с его пробивными возможностями и даром убеждения, спонсора найдёт. И, поскольку деньги - не его, а спонсора, он пишет очень раскрепощенно, не стремясь к сиюминутному коммерческому успеху. Конечно, сказывается и менталитет совка - во-первых, чужое - не жалко, во-вторых - привычка работать ради Светлого Будущего. Ни он, ни я не сомневаемся в светлом будущем трилогии как у зарубежного, так и массового отечественного читателя. Зарубежного - он, пресыщенный высокохудожественными, правильными трудами литературных классиков или современных, признанных модными, мэтров литературы, несомненно, найдет в "Путешествиях" нечто новое. Может, в этом заключается феномен "срывов", когда, например, высокопородный, выкупанный, вычесанный, интеллигентный королевский пудель норовит выкачаться черт знает в чем, а не менее, чем пудель, высокопородный, выкупанный, вычесанный интеллигентный джентльмен вдруг оставляет не менее, чем сам, высокопородную, выкупанную, вычесанную интеллигентную леди и уходит к прачке. Я не хочу принизить "Путешествия", мол, это - прачка или нечто вроде того, в чем изредка выкачивается королевский пудель. Просто всегда оказывается, что в нечте гораздо больше полезных веществ, ферментов и элементов, нежели в стерильных собачьих консервах импортного производства, а в прачке обнаруживается столько высоких человеческих качеств, нежности, мудрости, сколько не наберется у десятка субтильных леди. У неё, леди, всегда мигрень, и рефлексия, и никогда на ЭТО нет настроения... И вообще она пока уедет к маме - разобраться в своих сложных чувствах. А сама cпускается в подвал к пьяному, грязному сантехнику, думая при этом: "Ум - хорошо, а хуй - лучше!" Таким образом, в недалёком будущем у зарубежного читателя трилогия обречена на успех - такой же, как сегодня у отечественного элитарного (в лице знакомых автора) и литературной критики (в моем ухоженном лице). Эта категория читателей высоко оценила трилогию, начиная с первой же книжки "Заметок" - "Научного путешествия" (1988), и подвигла автора на продолжение как самих путешествий, так и запечатление их в оперативной памяти компьютера, дискетах и на бумажных носителях информации - так теперь называются книги. Автор не сомневается в успехе опуса и у массового советского читателя. Просто сегодня, как во все времена Смут, периодически наведывающих Русь на её Особом Пути, читать вообще недосуг, не до жиру - быть бы живу. Того и гляди - бандиты на улице зарежут, на голову свалится самолет, балкон или президентский указ... А то в военкомате выдадут автомат и прикажут пострелять в соседа - за то, что он... Но такой же автомат с тем же напутствием может оказаться и у соседа... Но если я убью его, так знаю за что: мне рассказали в военкомате... А если он - меня, то меня-то за что?... Но так, может, оно и лучше, а то все равно с голодухи сдохнешь али в больнице СПИДом заразят... Вестимо, не до чтения вообще. И тем не менее, автор, как неуставный оптимист, продолжает верить в светлое будущее уникальной исторической общности - своего талантливого советского народа, народа-мессии, давшего себя распять молотом на серпе большевистского вероучения - ради спасения, на своём трагическом примере, человечества от этого кошмара. Автор понимает, что сегодня идут два встречных процесса. С одной стороны - обогащение генофонда за счет смешения рас и народов - при болезненном переходе от варварства всеобщей справедливости к цивилизации неравенства частной собственности (беженцы, мигранты, заложники). С другой - уничтожение этого же генофонда истреблением ноосферы, массовым геноцидом, голодоморами и разными формами наркомании, включая научный коммунизм, национализм, клерикализм... Пока динамика такова, что побеждает процесс второй - и генофонд ухудшается. Но оптимизм внушает бурно растущая уличная мелочная торговля: народ пришел в движение, значит, рано или поздно, ситуация выправится. Наши люди разберутся, что к чему, грядет час расплаты с трайбалистскими вождями, разъединившими нас между собой в своих шкурных интересах. Ещё мудрый американский писатель Генри Л.Менкен в "Книге предрассудков" заметил: когда человек начинает рассуждать о своей любви к родине, это верный знак того, что он рассчитывает на этой любви заработать. Зато другой классик, и не "ихний" хохмач, а нашенский пророк - рек: "Русскому народу пределы не поставлены, перед ним широкий путь", и этот широкий путь в конце концов приведет великий народ к изобилию варёной колбасы, дешевой водки, жилью с ватерклозетами и чтению книг под торшером с регулируемым освещением. И вот тогда, уже по другому классику-пророку - Некрасову, К какому же жанру литературы относятся "Путешествия"? Автор об этом счастливо не ведает, и в этом его счастье, он целен, как сама реальная жизнь, в которой все густо замешено. Так что в этом неведении - прелесть наива, например, даже пушкинский Онегин не мог отличить ямба от хорея, сколько его не били. Упертый был мужик, то-то и стал "лишним"! В те проклятые самодержавные времена "лишние" люди были такой редкостью, что им посвятили свои нетленки лучшие литераторы того времени. И сегодня в школах пишут сочинения типа "Образ Онегина", грибоедовского Чацкого, лермонтовских Печорина да Арбенина. ... и обчёлся! То ли дело наши в дни - дни великой П-ОЙКИ: лишних людей - десятки миллионов. На это слово уже не хватает кавычек, оно начисто утратило исключительность. Лишним стал целый народ - и мировое цивилизованное сообщество в страхе ожидает наплыва десятков миллионов беженцев. Мягко говоря, не с самыми лучшими манерами. Автор же правильно делает, что не вникает в жанровые дефиниции, это уже забота и работа моя, критикессы. А разобраться - сложно, трилогия - многоплановая, многожанровая, etc. С одной стороны, она продолжает добротные традиции прогрессивной отечественной и зарубежной литературы, наработанные в жанре путешествий, снова вспомним "Путешествие из Петербурга в Москву" Н.А.Радищева, А.П.Чехова - на Сахалин... Ю.А.Сенкевича - на "Кон-Тики". "Блуждающие звезды" Шолом-Алейхема (Рабиновича). Путешествия Сэмюэля Л.Клеменса (М.Твена), П.И.Чичикова, О.-М.И.Бендера, Гулливера. С другой стороны, автор не уходит от главной темы литературы эпохи П-ОЙКИ - лагерной (Солженицын, Шаламов, Н.Мандельштам, Гинзбург, Марченко и многие-многие другие...). Выступая более глобально - как зек лагеря-страны, он обобщает тему до масштабов всего социалистического лагеря. ... И вместе с тем, трилогия может быть отнесена к публицистике, философической опусистеке, поваренной книге, документалистике, плутовскому роману, научной и ненаучной фантастике, мемуаристике, семейной хронике, этологии (науки о поведениии животных), депулогии (о поведении депутатов) - в общем, черт знает что.. Автор, не разбираясь в литературных жанрах, лихо их перемешал. Какой-то фрагментарий. Отдельные новеллы или рассказы. Документы и анекдоты времени. Бесхитростная фабула - ни тебе каких-то перипетий, поворотов темы, детективных сюжетов или любовных линий. А главный лирический герой не свершает никаких величественных подвигов - не закрывает своим телом вражескую амбразуру, подобно Александру Матросову; не закладывает родного отца, как Павлик Морозов; не направляет свой пылающий самолет в колонну немецких танков, подобно Николаю Гастелло; не рвет на себе рубаху, чтобы выдрать из груди сердце для освещения пути другим гражданам, подобно горьковскому Данко; не подсказывает, как гоголевский Тарас Бульба, свои подчиненным, героям-козакам, как удрать от поляков, пылая при этом синим пламенем; не молчит под пытками в гестапо, подобно фадеевскому Олегу Кошевому; не поджигает дома и хозяйственные постройки крестьян в селе Петрищево, подобно Зое Космодемьянской; не коллективизирует донских казаков аки шолоховский Давыдов, и т.д., и т.п. (см. учебники русской и советской литературы для средних школ). Так, живет себе совок, как Б-г на душу положит - работает в НИИ, вузе, халтурит. Читает лекции в обществе "Знание". Выгуливает собаку. Воспитывает сына, студентов, начальство, племянников - кто подвернется под педагогическую руку. Ездит в командировки - по служебным или лекторским делам. А летом - на отдых. Пока доставал - по путевкам. Нет - починил старую лодку и на ней, посадив рядом МЖ и выставив на нос пуделя Атоса, выезжает на природу. Самая заурядная жизнь. Как у миллионов семей. Ну, грохнул Чернобыль. Так на всех же. Ну, обрушилась П-ОЙКА. Тоже на всех. Что ж тут такого? Но он об этом написал. Научные заметки. Как сам указал, "без претензиев на большую литературу". На глобальные обобщения. На поучение кого бы то ни было. Он лишь стремился быть предельно честным с собой и поведать, что пережил простой радиоактивный киевлянин за страшные годы развала Империи, названные П-ОЙКОЙ, когда большевики в своей излюбленной манере прежнюю систему,- да, кровавую, да, подлую, да, такую-сякую, сякую-такую - но Систему (!), пусть нищенского и позорного, но - хоть какого жизнеобеспечения, взялись уничтожить до основанья, вместе с обитателями, а затем.. .... И книжка - читается! Верю - как говаривал Станиславский. Своей многоплановостью "Путешествия" существенно раздвигают границы жанров путешествий и лагерей. Странствия автора - не только перемещения между географическими пунктами, это - движение в многомерном пространстве координат - событий, явлений, мифов, дефицитов, фабрик, гостиниц, заводов, депутатов, кораблей, радиоизотопов всей таблицы Менделеева, идей, и, не без того, расстояний и времени. Но главное путешествие - это путешествие в душу лирического героя, которого автор совсем не отождествляет с собой, хотя, конечно, в основе книг лежит его жизненый опыт и события П-ОЙКИ, жизни страны, преломленные через его сознание. Почему же так захватывает книжка, почему ее нельзя читать в муниципальном транспорте или в очереди - то плачешь, то смеешься - принимают за психичку? Несомненно, занимательность кроется в кажущейся бессюжетности, в непредсказуемости событий, все время находишься в напряге: куда ещё, в какую халепу тебя упечет автор, а что там, за каждым поворотом? Но, думаю, главное, почему захватывает книжка,- и это мое открытие в искусстве, за которое самый гуманный в мире советский ВАК присудил мне honoris causa ученую степень доктора искусствоведения,- потому, что прежде всего она - о любви. Стержень, скрепляющий воедино все как будто независимые фрагменты - именно Любовь, хотя автор отдает должное и Вере, и Надежде, и их матери Софье. Для этой любви автор черпает силы в мировых образцах - Лейлы и Меджнуна, Антония и Клеопатры, Ромео и Джульетты, Владимира (Ульянова) да Иннессы (Арманд), Николае и Елены (Чаушеску), Раисы и Михаила (Горбачевых)... Автор хотел включить в свой мартиролог еще одну монархическую чету - Алису да Николая Романовых, но застрял между последним "Огоньком" да Валентином Пикулем с его "У последней черты", столкнувшись с невиданным плюрализмом мнений по одному и тому же вопросу. Автор тоже любит свою дражайшую МЖ, и считает себя не "ученым мужем", а "мужем ученой" - кандидата химических наук, доцента. Но он не замыкается в узких рамках этой любви. Речь, конечно, не о тех небольших эпизодах, где он вынужден приносить определённые жертвы ради еще более высокого, чем любовь, чувства - патриотизма. Нет, он ещё любит, как настоящий патриот, но интернационалист, обе свои Родины (социалистическую и историческую), их бескрайние или весьма ограниченные просторы (включая и те, на которые претендуют арабские властолюбцы). Любит СЭВ, Партию, свою работу, вуз (и студентов), королевского пуделя Атоса, сына, лекции (и тех, кто к нему приходит), женщин (и тех, которые от него уходят)... Но он не просто любит, но ещё помогает материально объекту своей любви - СЭВу (собой), Партии (лекциями), пуделю (мяском и лаской)... Поэтому порой в "Заметках" и слог бывает коряв, и язык - сучьим, с бюрократизмами, но это скорее от волнения, влюбленный всегда взволнован и часто оговаривается. Впрочем, это состояние - влюбленности - наиболее благоприятствует творчеству. К примеру, именно в этом состоянии, и никаком другом свершается продление рода человеческаго или хотя бы репетиция этого славного дела. Как настоящий интернационалист (на грани космополитизма) автор расширил многоязычие первых двух книжек: кроме русского, он широко применяет украинский, а если надо - польский, чешский, французский, немецкий, идиш и иврит. Кое-где он употребил и английский, и, неизменно, суржик - один из главных языков правящего клана. Другой язык - партъяз, то есть мат, беспартийный автор не осмелился использовать. Хотя некоторые современные литературные критики считают табуирование (т.е. нарушение нормированной лексики) русского языка продолжением прозаизации литературной речи. Увы, это началось пару веков тому и вообще завершилась вводом матерных слов, например, творения Баркова, да и Пушкина, а в наши дни - великих стилистов Набокова-Алешковского или косящего на великого хулигана да искателя приключений на свою жопу Эдички Лимонова. И даже интеллигентного Игоря Губермана, хорошего мальчика из еврейской семьи, набравшегося плохих слов от зеков за 5 лет в лагере, куда Партия определила его на перековку поэтического пера. Альтернативой же матерных слов в "Заметках" и несомненным украшением является разнузданное употребление эпиграфов. Здесь автор проявил определённое новаторство, не убоявшись вместо традиционных одного-двух дать целые россыпи перед многими заметками или лирическими отступлениями, а один особо полюбившийся эпиграф (графа А.К.Толстого - про невольный звук в чужом кабинете) дал в нескольких местах - по теме. Правда, поначалу обилие эпиграфов смущало, но потом я вспомнила, как грядущий материал каждой главы аннотировали многие писатели, например, Жюль Верн, Вал.Пикуль, Фен.Купер, помещая перед каждой главкой краткое содержание. А.Кимры эпиграф подбирает к каждому узловому вопросу - трилогии в целом, отдельных книг, глав, заметок и лирических отступлений. Эпиграфы, взаимодействуя между собой и текстом "Путешествий", становятся самостоятельным образованием, играя роль предполья в битве или схватки богатырей перед сражением основных сил. Так актеры Шекспировского театра разыгрывали сценки у входа перед спектаклем в театре. Их примеру наследовала любимовская Таганка. Наконец, увертюра - ритуальная часть любой оперы, даже советской, на излюбленные производственные темы, где уже на первых тактах звучит вой вагранки да грохот парового молота, перекрываемые раскатами начальского мата. Во всяком случае, эпиграфы в большой мере помогают автору в раскрытии образа главного лирического героя. Вроде бы самый простой маленький человек эпохи, но, вместе с тем - непревзойденный путешественник и естествоиспытатель. Ни в отечественной, ни в мировой литературе не отыщется такого, кто бы прочитал лекции на военных и научно-исследовательском судах, побывал в кабине "Бэкфайра", подводного спускаемого аппарата "Тинро-2" и космического корабля "Союз". Барражировал над побережьем Азовского моря на отечественном воздушном виндсерфере АН-2. Опускался в шахту "Краснопольевская" на глубину 51О метров. Охотился под водой Черного, Балтийского, Северного, Охотского, Киевского и Каневского морей. Кроме упомянутого АН-2, летал на всех типах самолетов, а также на малом плавающем автомобиле. Прыгал с парашютом. Обучился мастерству командос. Спичмейкерствовал. Преподавал. Вносил немалый вклад в отечественную науку. Сельское хозяйство. Строительство. А также читал лекции, писал стихи, сатирические и лирические миниатюры, рассказы, байки, лаконичные пьесы и краткие повести (из одних названий)... И столько всего умеет - ничего при этом не имея. По сути, он - супермен, который всё может, и этот образ настоящего советского супермена наполняет нашего читателя гордостью за Родину, Партию, которые создали идеальную среду для взращивания и культивации такого фантастического Клона, невиданного в мире феномена, сочетающего в себе еврейскую сообразительность и русскую смекалку, украинскую хитрость и чукотскую неприхотливость - с постоянной совковой заряженностью на подвиг... ... потому что в советской жизни всегда есть место подвигу, только подвигу, одному лишь подвигу. И больше ничему другому, например, нормальной работе, простым человеческим чувствам. Так и живет страна - от подвига к подвигу: ВОСР-гражданская война... Халкингол... КВЖД... финская компания... ВОВ... Япония... Корея... Китай... Война...Война... Война... Война... ПЕРЕСТРОЙКА... Нагорный Карабах... Литва... Латвия... Война... А что же с этого имеет советский человек? Правильно: похвальные грамоты, правительственные награды. Он их зарабатывает всю жизнь - награды, награды. Только награды. Одни лишь награды. Они и составляют все его состояние и достояние, они и провожают его в последний путь, когда всем уже хорошо: ему - в гробу, им - на мягких, бархатных, как "пражская осень-89", подушечках. И тут я вместе с автором впадаю вроде в неразрешимое противоречие - с одной стороны, лирический герой трилогии - самый заурядный маленький человек, а с другой - супермен! Где же зарыта собака? А никакого противоречия нет: Партия создала такую систему, что любой выживший в несчастной стране - герой, супермен. Потому и лирический герой Алика Кимры - далеко не единственный. СССР, может все-таки и не родина слонов, но вот страна суперменов - точно. Разве не супермен кладовщик Сидоров, который при зарплате в 8О рублей накопил личной собственности (частной, как и секса, у нас нет) на миллионы (долларов)? Не супермен ли косноязычный ставропольский мальчик Миша, ставший первым и последним президентом СССР, неудачливым реформатором, но спасшим мир от самой страшной - коммунистической угрозы? Он, как Колумб, искал Индию - открыл Америку. А его враг по жизни, но товарищ по Политбюро Лигачёв, во-первых, избежавший умственных тестов (ведь дебил!), во-вторых, вознесшийся в N 2 громадной империи и едва не ставший N 1, в-третьих, похеривший великую П-ОЙКУ в самом зародыше роковым антиалкогольным шабашем? А буфетчица Нюрка, простым кухонным ножом нарезающая колбаску молекулярными слоями да наполняющая до краев полулитровую пивную кружку всего лишь четвертью литра? Имя им - легион. Потому и лирический герой Кимры - именно простой типичный советский супермен, его образ - продолжение темы маленького человека на войне. Войне с громадной тупой системой, многовековой Империей Зла, агонию которой большевики продлили еще на целое столетие. Ибо, если верить прорицателям Нострадамусу и Глобе, прямому владычеству КПСС осталось несколько месяцев, хотя как это произойдет практически - трудно представить. Но после этого еще лет пятьдесят, даже если бросится помогать весь мир, уйдет на восстановление мало-мальски нормальной жизни. А наш лирический герой вобрал в себя гоголевского Акакия Акакиевича, пытавшегося прикрыться от супостата хотя бы шинелкой... Швейк, товарищ Теркин-на-передовой, мистер Питкин-в-тылу-врага, Чонкин - и, наконец, в этом же ряду - герой "Путешествий", рядовой канднаук, простой инженер-изобретатель, линейный лектор общества "Знание", заурядный доцент. В этом качестве - нового героя - он и войдёт в литературу - вместе со своим королевским пуделем Атосом, который, в свою очередь, возглавит славный ряд псов-рыцарей мировой литературы, потеснив собаку Баскервилей (А.Конан-Дойль), Чарли (Д.Стейнбек), Монморенси (Д.Джером)... Не говоря уже о белом пуделе А.Куприна, Артемоне ("Буратино"), Шарике (М.Булгаков), Джиме (С.Есенин). А также пострадавшей от крепостнического произвола и российского самодержавия Муму (И.Тургенев). Но если герои Гоголя, Чапека, Твардовского, Войновича вели неравные оборонительные бои с Империями, в основном, за свое физическое сохранение, то героя Кимры мы видим в наступательном бою, он уже нигде не спускает поганой империи, её представителям. Вооружен пистолетом итальянского производства "ME GENERAL" достойного калибра, лицемерием интеллигентного человека, большевистской демагогией, обрезом подводного ружья РП-2 Киевского революционного завода "Арсенал", где почетным токарем - В.И.Ленин (он ещё и токарь!), обучен приемам рукопашного боя (спасибо интернациональной политике Партии!), стреляет с двух рук, в падении, на звук, печатает на машинке, быстро заводит бартерные связи, а также может, подпустив слезу или посулив колготки, соблазнить любую соотечественницу. В конце концов, может ему и не удалось охранить свою жизнь (достали таки Мирным Атомом Чернобыля), но уж свободу и независимость - свою, жены, сына и королевского пуделя Атоса - он отстоял! И сделал всё, что положено настоящему мужчине: посадил дерево, построил дом, вырастил сына - и написал об этом книгу. ... Книгу, в которой мы наблюдаем страну глазами главного лирического героя в один из драматических моментов П-ОЙКИ, когда она испустила дух (демократии), и Клан взял курс на реставрацию прежнего Режима. Когда фортели с Верховным Советом, гласностью и другими увёртками не помогли, Партия вернулась к обычной жестокости в подавлении инакомыслия,- ан народ уже не тот, в сознании П-ОЙКА все-таки произошла, король умер - да здравствует король! И обратного пути нет. Этого не понимают наши "вечно вчерашние", и потому готовы на все ради "принципов" ...И сегодня, верно подметил автор, главная Партийная забота - военная: П-ОЙКА армии для схваток с большими массами - миллионами экстремистов, которыми Клан считает рядовых граждан страны и провоцирует их на улицы, чтобы набить морды и хоть на какое-то время утихомирить физико-химическими средствами из современного арсенала П-ОЙКИ. Но - поздно, Товарищи, Режим уже одряхлел, как старый хрыч, который не только не может удовлетворить Даму, но и не в силах дать ей в морду за справедливые упреки. В целом третья книга охватывает самый большой во всей трилогии период (декабрь 1989 - апрель 1991, семнадцать месяцев-мгновений П-ОЙКИ). Это больше, чем вдвое - второй книги (декабрь 1988 - июль 1989, шесть месяцев) и вчетверо - первой (ноябрь 1987 - март 1988, четыре месяца). Соответственно распределился и объем в страницах. И в них автор не навязывает читателям своего мнения, особенно тем, кто еще не уехал, но, сохраняя ностальгическую верность соцреализму, не только подвергает критике Зло, но и подсказывает верный путь борьбы с ним: ОВИР-Чоп-Будапешт-Ларнака (Кипр)-Иерусалим (возможны варианты). И в третьей книжке мы получаем однозначный ответ на главный, вопрос ПЕРЕСТРОЙКИ: To be or not to be?" - "Ехать или не ехать?" - "Yes, to be, but didn`t leave in the Empire of the Evil." ("да, ехать, не оставаться в империи Зла"). Книга имеет и немалое научно-практическое и познавательное значение, это - энциклопедия совковой жизни. Из неё можно узнать, как готовить раков и доклады высшему руководству, поселяться в гостиницах Родины, бороться с бюрократами, случать собак, писать стихи, незаметно подкрадываться к рыбе или бабе, пользоваться укромными историческими местами в критических ситуациях, в мгновения нравственного выбора - приличия или штаны. В этом качестве трилогии читатели получили полезное учебное пособие,- и это особенно важно для нашей необъятной страны с народом, занятым только пропитанием,- как заготовлять, хранить, перерабатывать в организме хлеб наш насущный, а также возвращать его матери-природе так, чтобы не услышать окрика малокультурных соотечественников: "Жлоб, ты где сел срать?" Вероника Р. Тутан-Хамонкина-Григориади-Фельдман, |
