|
...1953 год. Арончику 15 лет, ученик 9 класса. Учится на «отлично», успешно занимается плаванием, на республиканских соревнованиях школьников стал чемпионом, выполнил первый взрослый разряд. В числе первых вступил в комсомол, потому как быстрее всех вызубрил ордена, которые Партия скрупулезно отстёгивала своему ВЛКСМ за каждый подвиг.. Поведение – примерное, настроение - весенннее. И в это время...
... Москва. Кремль. Еще 4-го марта товарищ Сталин поздравил товарища Билла Гейтса с успешной сдачей Государственной комиссии во главе с товарищем Берией WINDOWS-53 для первого советского суперкомпьютера "Урал-1". Подписал приказ о расстреле всех горе-ученых, обзывавших кибернетику "продажной девкой империализма" - она оказалась порядочной советской женщиной. Распорядился об издании классического труда: И.В.Сталин. "Марксизм и вопросы ки-бернетики". А на следующий день умер.
Почему народу не донесли горькую правду сразу? Это уже потом выяснилось: товарищи Берия, Хрущев и иже с ними провели у Смертного Одра № 1 четверо бессонных суток в невиданном ужасе, опасаясь воскресения своего бога аки Иисуса. Когда же трупный запах усилился до невозможного, Товарищи убедились в кончине Любимого Вождя.
С одной стороны, они вздохнули с облегчением, спев хором подобающую случаю любимую революционную песню Ильича «Наш враг над тобой не глумился./Вокруг тебя были свои./Мы сами, родимый, закрыли/Орлиные очи твои. ». Правда, с другой стороны, те же Товарищи были вельми разочарованы, ибо за многая лета заверений в бессмертии Вождя намертво свыклись со своей ложью. Но с другой были разочарованы, ибо считали Вождя бессмертным.
В свое время подобное разочарование постигло даже Владимира Ильича Ленина, когда Феликс Эдмундович Дзержинский сурово отказал в революционной ласке первой леди Революции Надежде Константиновне. У той возникли сомнения в преданности Железного Феликса идеалам революции, и она подговорила своего Вовочку проверить, такой ли уж этот Феликс Железный?
Принципиальный Владимир Ильич вызвал председателя ЧК на ковер и приказал во имя революции выпрыгнуть из окна пятого этажа Совнаркома. Затем подозвал к окну Наденьку и разочарованно произнес: "Полюбуйся, Наденька, ты оказалась пг'ава! Этот самозванец г'аспускал о себе слухи "Железный Феликс", "Железный Феликс"! В доказательство г'астгелял пол-Г'оссии'... А оказался обыкновенной г'амазней, интеллигентишкой!" (Полн. собр. соч. В.И.Ленина в 55 томах, в редакции и с дополнениями товарища Л.И.Брежнева. Политиздат, М., ,1968 г. Том 32, стр. 579)
И вот из-за подобного разочарования в бессмертии Вождя Товарищей из Политбюро в стране лишь после почти недельной паузы было объявлено Всенародное, и Школьное тоже - Горе. Все советские люди резко почувствовали себя осиротиевшими. Разве что многомиллионная горстка мерзавцев в лагерях и десятки невыловленных всенародное горе, скажем так, не разделили, скрутив радостные дули в карманах.
К ним, сожалению, относился и Арончик, которому несколькими годами ранее предоставился шанс повторить подвиг пионера Павлика Морозова. К счастью, мальчик его упустил. А на подвиг его вдохновил отец. Ужравшись на 5-летие Победы с однополчанами, он орал, что Сталин – трус и подонок, нарочно сливал немцам армию и сдавал полстраны, потому как боялся войны и снюхался с Гитлером о перемирии. Лишь бы сохранить власть и выждать за Волгой, пока Америка и Англия не сокрушат фюрера.
Арончик был в шоке. Но до Павлика Морозова не дорос. Может, потому, как в пионерскую организацию имени Ленина проник с черного хода, без «Торжественного обещания» быть «всегда готовым!». Конечно, не намеренно,: в школе не приняли по рекомендации лично В.И.Ч.а, затаившего пакость за вылазки да забеги, а в пионерлагере вожатая рявкнула «не морочь голову, попал в лагерь – значит, пионер, пусть мать привезет галстук». В школу Арончик вернулся при красном галстуке, дрожа от страха разоблачения. Но никто ничего и не вспомнил, мальчика не только не изобличили, а еще, как отличника, выдвинули в звеньевые.
... И вот тогдашний Арончик, пионер – не пионер, услыхавши крамольные отчие речи, пришел в ужас. Но благоразумно не побежал стукнуть на отца Куда Надо, а нашептал мамочке о бесчинстве родителя. Мамочка отобрала у распоясавшихся стратегов выпивон и разогнала боевую кампанию, а на следующий день протрезвевший папаня поговорил с Арончиком по душам, и дальше резко возмужавший мальчик жил со взрослой правдой о Сталине. Как конченном трусе да сволочи.
И когда Иосиф Виссарионович, по-современному, «склеил ласты», Арончик оказался обделенным своей пайки всенародной скорби. Введенной в стране 9 марта 1953 года - на пятый день после безвременной кончины Вождя и Лучшего Друга писателей да физкультурников. Но вместе со всеми учениками Арончик, натянув подобающую скорбную мину, пошел в актовый зал школы.
Там был учинен жутко траурный митинг - траурнее был только Траурный Митинг №1 – в честь Ильича в 1924 году. Когда, если верить Маяковскому, «ужас из железа выжал стон – по большевикам пошло рыданье.». Впрочем, на Траурном Митинге №2 - по случаю смерти Сталина, рыдали уже меньше, особенно миллионы зеков в многочисленных лагерях ГУЛАГ. Увы, следующий митинг - №3, по случаю смерти Хрущева, был траурным еще меньше. Может быть, потому, что «Правда» поместила всего-ничего небольшое объявление о "кончине персонального пенсионера Н.С.Хрущева", а у «группы товарищей» не нашлось даже десятка слов на некролог с заверением «вечная память о тебе навсегда останется в наших сердцах».
На похоронах же Брежнева (Траурный Митинг № 4) красные траурные повязки были с едва заметной черной каймой. Похороны Андропова вообще прошли не как Траурный Митинг №5, а как рядовое кремлевское протокольное мероприятие. Наконец, когда умер Черненко, вполне заслуживший Траурный Митинг № 6, все помнят, как диктор Центрального телевидения СССР Игорь Кириллов со скорбной ухмылочкой объявил: «вы, конечно, будете смеяться, но Черненко тоже умер!».
И вот эта эволюция обмельчания глубины горя советских людей и соответственно траурности мероприятий по случаю кончины очередного генсека и привела, в конечном итоге, к развалу великой страны. Генсеков, конечно, не жаль - они при жизни своего кайфа наловились сполна.. Но за державу – обидно.
Зато на Траурном Митинге № 2 в 11-й средней школе Киева из-за невиданного доселе аншлага актовый зал был забит до упора. Всем мест не хватило, к Арончику на стул подсел старший товарищ из девятого класса. И этот незванный сосед начал Арончика подсиживать, тесня, как сегодня палестинцы - Израиль. Правда, он не ставил под сомнение само существование Арончика и не угрожал сбросить в море. Но оказаться и на полу Арончику не хотелось.
И вот диспозиция маслом: на сцене – траурные речи, слезы, клятвы верности как лично Вождю, так и его идеалам. А на стуле, сделавшимся спорной территорией, – тихая, но напряженная возня. Девятиклассник молча теснит Арончика, тот делает движения Сопротивления. И вдруг завуч школы Соломон Абрамович Рабинович поднимает зал на ноги: «А теперь,- всхлипывая, вещает он, не только не пытаясь скрыть слез, а наоборот, обильно орошая президиум Траурного Митинга № 2, - почтим память нашего дог'огова, незабвенного, самого мудг'ова... (и прочая-прочая-... бла... бла... бла) Вождя пятиминутным молчанием».
Rогда же все встали и приступили к выполнению этого соломонова решения - пятиминутному молчанию, коварный агрессор окончательно переставил стул к себе. Арончика от подобной интифады просто прорвало, и он влепил обидчику смачную оплеуху. Да как назло, в звенящей траурной тишине она прозвучала столь убедительно, что зал вместо заявленного пятиминутного молчания разразился получа-совым гомерическим хохотом до искренних рыданий.. Случился общий нервный срыв в массовую истерику, ее едва сумели остано-вить, вдребезги расколотив президиумные графины.
Виновников невиданного оскорбления памяти Вождя – Арончика и девятиклассника - заперли в кочегарке под суровую опеку мозолерукого дяди Феди. Вообще-то дядя Федя больше предпочитал детинам-старшеклассникам (с пробившимися усами да кулаками) учеников младших и средних классов. Но в этот раз готов был распространить свое педагогическое хобби на отъявленных ублюдков, без всего святого за душой – даже Сталина! Правда, увидав полыхающую левую ланиту одного из мерзавцев, передумал -тут вполне можно было и самому схлопотать по репе, а оказать подобающее сопротивление дядя Федя вряд ли сумел из-за нолитой в организм Родименькой по случаю вышеупомянутого траура.
Ребята просидели взаперти до глубокой ночи, дружно уместившись на единственном стуле. Вот так просто всенародное горе людей разделяет, а настоящая личная беда – сближает. А в это время в учительской, при наглухо закупоренных дверях, проходил жуткий,- куда там кутузовскому совету в Филях-1812! – педсовет школы. Но с той же вечной отечественной дилеммой - сдавать или не сдавать? Сдать Куда Надо – так привлекут и директора, и педколлектив – кого воспитали! Не сдавать – тогда директора сдадут коллеги-стукачи (потому он запер и всех, чтобы никто не настучал Куда Надо).
В общем, по предложению мудрого завуча школы Соломона Абрамовича Рабиновича приняли его, как всегда, соломоново решение: Арончика с подельником постановлением партбюро выгнали из комсомола, а приказом директора – из школы. Дальше у автора приказа случился нервный срыв, и его тут же увезла «Скорая» в «Кирилловку» - знаменитую киевскую дурку. С одной стороны, он таки лечился, с другой – прятался, как бухгалтер Берлага из «Золотого теленка», от суровой реакции Компетентых Органов с печально известного в Киеве адреса - улицы Владимира Короленко,15 (сегодня уже просто Владимирская).
... Впрочем, все обошлось. Компетентые Органы в тот исторический момент больше занимала собственная, внезапно помутнвшаяся судьба, а а Арончику с подельником дозволили посещать школу на правах вольных слушателей.
Эх, не зря есть народное мнение: Нет худа без добра, для ребят коммунизм наступил за целых 27 лет до 1980 года, когда это светлое будущее человечества было построено в СССР: учителя в упор не замечали; домашние задания не проверяли; оценок не ставили; к доске не вызывали; к общественной работе не допускали... А с субботника нагнали как недостойных ленинского Великого Почина...
Увы, большое счастье долгим не бывает – взбунтовалась школа: «мы тоже хотим ходить, когда хочется; чтобы учителя в упор не замечали; домашние задания не проверяли; оценок не ставили; к доске не вызывали; к общественной работе не допускали... И на фиг субботники!»
Тогда под угрозой бунта поправившийся директор издал новый приказ, где Арончика и его подельника восстановил в ученическом праве и по этому праву сразу влепил строгий выговор с занесением в «Личное дело». Торжественного обещания - больше никогда в жизни не драться на траурных митингах в честь свежеусопших вождей - в этот раз не взяли, потому как в то Смутное Время запутались, какое же слово самое честное: ленинское, сталинское, маленковско-булганинское? А «Честного кукурузного!» тогда ещё не было - оно вошло в обиход позднее, при Генсеке Хрущеве.
И ежу понятно, директор и в этот раз очень обиделся на Арончика, но возбуждать в милиции уголовное дело по поводу оплеухи не отважился. Менты его могли просто осмеять – народ осиротел, а он лезет с какой-то мелочевкой: ах, одно юное лицо еврейской национальности хряпнуло по лицу лица той же национальности! Если товарищ не понял, можно выразиться яснее: одна жидовская морда дала другой жидовской морде по такой же жидовской морде! Вы что, охренели, товарищ директор?
... А реабилитация, как было принято в Совке, пришла слишком поздно: когда Хрущев изобличил культ личности Сталина на XX-м Съезде, школу Арончик, а тем более, его старший обидчик уже закончили. Так, избежав участи последних сталинских жертв (хорошая новость), не успели насладиться славой первых борцов с культом Кровавого Вождя (плохая новость).
Директора же эти высокие исторические соображения не колебали, просто накопившуюся на Арончика пакость он затаил до лучших времен. И они наступили неожиданно быстро – уже в следующем, 1954 году.
|
